Монахиня Варсонофия (в миру — Мария Никитична Крымова; 30.06.1800-3.02.1866) была дочерью полковника Крымова, по смерти отца в 1806 году, была помещена в Смольный монастырь. Благодарная за добрые попечения сострадавших ее младенческой слабости начальниц, она все же и в старости вспоминала, сколько скорби испытывало ее младенческое сердце, и часто говорила: «И сказать не могу, как мне жаль, когда маленьких детей отдают в ученье: много им, бедняжкам, приходится терпеть горя, прежде чем они даже могут понять, что такое горе». 
Марья Никитична провела девять лет в Смольном, получила прекрасное образование и окончив курс пятнадцати лет, поехала к своей матери; по не долго жила она под родительским кровом, и вскоре поступила в дом знаменитой своей благочестивой жизнью графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской, которая по старому знакомству с ее семейством, взяла ее к себе вместо дочери. Втайне от всех, графиня Орлова проводила подвижническую жизнь смиренной отшельницы. Ее духовным отцом был настоятель Юрьева монастыря в Новгороде архимандрит Фотий (Спасский).
Во время своего пребывания в Смольном монастыре Мария Никитична научилась потихоньку от всех молиться и поститься. Кто ее научил этому? Она сама не знала, но, когда чувствовала горе, она находила утешение в молитве. «Уйду бывало в уголок, где никто меня не видит и стану молиться. Господи помоги мне! Пресвятая Богородице не оставь меня! выручи меня! научи меня!»
С младенчества своего она всегда отличалась правдивостью, никогда ложь или лесть не оскверняли ее уст. Мария Крымова была удивительной красавицей: высока ростом, бела, румяна, с светло-русыми от природы вьющимися локонами. По выходе из института она продолжала сама заниматься науками и иностранными языками, много переводила духовных книг на французский язык.
В доме графини Орловой царствовало благочестие; сама графиня посвятила жизнь на непрестанную молитву к Богу и на неистощимые тайные и явные благодеяния ближним. Такая жизнь была по душе ее молоденькой воспитаннице. Она жаждала спасительных уроков, и в числе благочестивых посетителей имела счастье узнать много назидательных старцев, в том числе и отца Варсонофия, настоятеля Александра Свирского монастыря. Его слова, полные сильной веры, падали на ее душу добрым семенем. Она получила от него позволение писать к нему и до конца своей жизни благочестивый старец не переставал наставлять ее правилами Святых Отцов. 
Графиня Орлова по своему высокому положению, должна была занимать свое место и в числе первых представительниц русского дворянства. Очень тяготилась Мария Никитична приказанием графини сопровождать ее и часто со слезами умоляла оставлять ее дома. Она тяготилась всеми мирскими радостями и считала себя счастливою, когда могла ускользнуть в свою комнату и помолиться Богу, так чтобы ее никто не видел. Для нее было мучением, если долго было невозможно соединяться с Богом молитвою, так что она иногда уходила из гостиной на балкон и там, незаметно от людей, молилась. Углубившись в молитву, она иногда не замечала приближения людей, и тогда ей сильно доставалось. Однажды она до такой степени утомилась, что, положив земной поклон, так и заснула. Много над ней смеялись, но дух ее горел любовью к Богу, и она равнодушно выносила мирские искушения.
Великосветская жизнь тяготила ее, и она просила отпустить ее в монастырь. «Я не вижу радости в радостях мира, не вижу веселья в людском смехе. Ясно вижу я одно: под личиной радости — глубокую затаенную печаль, под веселым смехом слышу стоны умирающего, под внешней красотой лица — червей, ползающих по трупу. Я не могу себя переменить. Зачем же понапрасну мучить меня? Отпустите меня в монастырь. В уединенной келлии, в слезах покаяния, в понудительной молитве, я предчувствую успокоение, надежду, жизнь. Мало ли и без меня охотниц радоваться блеском и утехами богатства? – пускай они и радуются, a я не понимаю этого. Хочу приготовляться к неизбежному переходу от земли к небу. Зачем мне отлагать заботу о спасении души? отпустите меня. Рано ли, поздно ли, Бог поможет мне поставить на своем; так лучше уж помогите мне указанием настоящего пути», — говорила она своему духовнику архимандриту Фотию.
После пятилетней борьбы, графиня уступила ее желанию и до конца жизни не оставляла ее своею любовью и попечениями, считая за счастье, когда могла узнать, чем бы помочь своей монахине, и предупредить ее нужды . Марья Никитична избрала Горицкий монастырь, потому только, что она наслышалась о его строгом иноческом уставе, и о благочестивой жизни его подвижниц. Но прежде она заехала к своей матери за благословением.
Матери и ее друзьям прискорбно было, что ее дочь блистательную жизнь в доме графини променяла на уничижительную жизнь монахини. Со всех сторон убеждали ее отказаться от неразумной решимости или, по крайней мере, прежде чем принять монашество, просто погостить в монастыре, присмотреться к его жизни, но не вступать совсем. «Я уже решилась и желаю совсем вступить», – твердила со спокойной настойчивостью Марья Никитична. «По крайней мере погодите надевать монашеское платье», – советовали ей друзья. «Если игумения благословит, сей час платье надену, и если постригут, то и постригусь сей час же; потому что мое намерение твердо, и я не с тем вступаю в монастырь, чтобы выйти. Ведь этим страшно шутить, я хочу до последнего издыхания пребывать в святой обители. Лучше помолитесь, чтобы Господь помог мне в этом намерении».
Когда Марья Никитична приехала в монастырь и, окруженная монахинями, просила повести ее к матушке игумении, то все были поражены красотою ее лица; простодушным отшельницам она показалась ангелом, слетевшим с неба. В 1824 году Мария Крымова поступила в Горицкий монастырь, и через три дня 25 декабря, в день Рождества Христова, она пред обедней надела платье из толстой шерстяной материи, работы монахинь, и сарафан из черной новины. Она плакала от радостного умиления, что Господь удостоил принять и ее в число кающихся подвижниц; слезы падали на новую одежду, и ее лицо и руки испачкались от черной краски, которою сами монахини красили холст и сукно, вытканные их же трудами.
Настоятельница Горицкой обители игумения Маврикия, тронутая горячим желанием молодой красавицы распроститься с благами мира ради незримых благ вечности, приняла ее с обычною ей суровой благосклонностью и спросила: «У кого вам хочется жить и под чье начало себя покорить?» Марья Никитична дала на то решительный ответ: «Я сама никого и ничего не знаю, a как вам Господь внушит, так и желаю».
Игумения определила ее под духовное руководство сестры Феофании (Готовцевой), для которой она на многие годы стала верной помощницей и пребывала у нее в послушании до конца своих дней, усердно проходя поприще подвижнической жизни. Марья Никитична не тяготилась ни какими послушаниями, лишь бы покоряться воле своей старицы, для спасения души своей. У них не было тайны друг от друга; дружба их была по истине умилительна. Сорок один год прожили они в одних келлиях и только любовь и уважение вселяли друг другу.
Через несколько месяцев по вступлении в обитель Мария была пострижена в рясофор архимандритом Феофаном Новоезерским и дано ей было имя Варсонофии, в память ее первого наставника.
Однажды – это было в первый год ее вступления в Горицкий монастырь – мать Варсонофия читала толкование на Евангелие за обедней (в Горицком монастыре всегда читают во время причастна), приехала ее мать и вошла прямо в церковь. Первое, что она увидела – это была ее дочь в монашеском одеянии. Мать очень испугалась. Но послушав ее чтение, умилилась духом, a когда поговорила с нею, то совсем перестала досадовать, зачем дочь покинула дом своей знаменитой покровительницы; убедившись своими глазами в подвижнической жизни своей дочери, в ее целомудрии и смирении, мать растрогалась и просила y дочери ее молитв. 
Мать Варсонофия много претерпевала напастей, но с мудрою кротостью все переносила. Ее жизнь была в высшей степени подвижническою, душа ее была чиста и невинна, как y младенца. Она никогда не верила, чтобы люди были так дурны, как о них говорили. Приходилось ей выносить много тяжелых испытаний, но она никогда не унывала и всегда говорила, что хотя бы человека в темницу посадили и угнетали бы его под бременем лишений и печали, a все же не могут от него отнять отрады беседовать с Богом и радоваться, припоминая слова Спасителя: «блаженны плачущие яко тии утешатся», хотя бы угрожали и жизни лишить, не беда: есть y него жизнь загробная, есть упование на вечное блаженство. «И выходит, – говаривала она, – что счастье человека внутрь его, a не от внешних причин».
У м. Варсонофии был прекрасный голос (контральто), она пела в храме на клиросе и ее попечению был поручен весь хор клиросных сестер. Кроме того, ей дано было послушание подавать на трапезу кушанье, ходить в хлебную месить квашню, носить щебень для постройки собора. Она любила заниматься живописью, но боль в глазах не позволила ей посвятить себя этому занятию. Впоследствии у нее на одном глазу образовалась темная вода, но она любила читать в церкви и до старости не оставляла этого послушания.
Все получаемое от графини Орловой и других благотворителей она полагала на пользу обители и для милостыни бедным, себе же оставляла только необходимое. По привычке и по слабости здоровья она принимала очень мало пищи, и то самую легкую и однообразную. Лакомых блюд и сладких угощений не ела, но имела шкаф, наполненный сладостями, фруктами и игрушками «про запас»: она любила угощать детей, которые были для нее самыми отрадными друзьями. Вообще мать Варсонофия ничего так не любила, как доставить какую-нибудь радость кому бы то ни было и сама всегда всех угощала. Нищие, вдовы, сироты были ее любимыми гостями; об этом многие не догадывались, видя ее приветливость и к знатным посетителям монастыря.
В 1832 году мать Варсонофия была пострижена в мантию. Она претерпевала много скорбей и лишений, но никогда не жалела, что в молодости покинула роскошь и богатство в доме своей второй матери, графини А.А. Орловой-Чесменской, сохранявшей к ней до кончины своей искреннюю любовь и материнскую попечительность. Все получаемое от графини и других, любивших ее благотворительниц, монахиня Варсонофияполагала на пользу обители и на милостыню бедным, себе же оставляла только необходимое.
Когда матушку Феофанию призвали в столицу устраивать женский монастырь, в числе 20 горицких сестер, составивших основу общины, была и монахиня Варсонофия, ставшая главной сподвижницей игумении на многие годы. До конца своих дней м. Варсонофия несла послушания благочинной и казначеи Воскресенского Новодевичьего монастыря, молитвами и слезами покаяния привлекая благодать Божию к земной обители, и безропотным послушанием отыскивая путь в обитель Небесную.
Доктора сказали, что у м. Варсонофиианевризм в ногах и образовавшиеся от него ранки причиняют жестокую боль, но как только они заживут, болезнь перейдет внутрь и воспоследует смерть. Она спокойно говорила о своей смерти, но не могла без мучительного волнения вспомнить о возможности, что ее родная игумения умрет прежде нее. С сердечными слезами она молила Господа и слезно просила игумению: «Умоли, матушка, чтобы я прежде тебя померла! похорони меня; непременно исправь должное поминовение по моей душе, тогда и сама приходи ко мне».
Ночью на 3 февраля пришли сказать игумении Феофании, что м. Варсонофии хуже. Сокрушенную горем старицу подвели к матери Варсонофии, тихо сидевшей в креслах; когда игумения наклонилась к ней, умирающая взглянула на нее и улыбнулась; потом закрыла глаза и мирно уснула. Осенив крестным знамением бездыханное тело своего друга, игумения сказала окружающим: «Делайте все, что должно» и была уведена из кельи смерти.
Плакать она не могла, но ни на минуту не теряла присутствия духа и покорности воле Божией. Все спешили выразить свое сочувствие ее скорби, зная, как она любила свою верную сподвижницу. Игумения Феофания сама указала место для могилы близ собора. 
Многие старцы, глубоко почитавшие престарелую игумению, спешили выразить ей письменно свое сочувствие к ее скорби, зная как много она любила свою неразлучную спутницу, послужившую ей и святой обители. Все утешали ее скорым свиданием с верным другом в блаженной вечности. «Не плачьте о ней, говорили они, a радуйтесь и о себе радуйтесь: жизнь ваша и труды ваши уже сочтены, воздаяние не замедлит». 
Получив ответы на разосланные телеграммы, чтобы везде с полным усердием немедленно молились о упокоении души новопреставленной монахини Варсонофии, матушка игумения была много утешена. Особенно же много раз она сама перечитывала ответ достоименитого старца, Наместника Троицко-Сергиевой Лавры, Архимандрита Антония. Со слезами на глазах, и с тихою улыбкою повторяла она его слова: «3 февраля, получа телеграммою известие о кончине матери Варсонофии, я в тоже время распорядился поминовением во всех церквах обители преподобного Сергия, и в Ските. Сочувствую скорби вашей в отпуске единомысленного друга, вашей сестры Варсонофии... Вызвал Господь домой мать Варсонофию, возблагодарим Господа! Зовет нас туда же – будем внимательны и благодарны к зову Его, говорящему нам и оскудением сил и болезненностью членов наших. Но со креста не сойдем, на котором угодно воле Господней сораспять нас! Нашим делом: терпеть, молиться во смирении, веровать человеколюбию Божию и любить Господа всем сердцем и всеми помышлениями до последнего нашего воздыхания. И верно мирен будет конец ваш, как и вход в дом вечный!»